kim373 (kim373) wrote,
kim373
kim373

Categories:

Восточная Пруссия глазами советских переселенцев.8 часть

Оригинал взят у sayanarus в Восточная Пруссия глазами советских переселенцев.8 часть
http://sayanarus.livejournal.com/d3531.html начало
Случаи мародерства и насилия
Уже говорилось, что переселенцам трудно было разобраться в подлинных настроениях местного немецкого населения. Но одно чувство бросалось в глаза — страх.
— Они наших боялись, не знаю как, — вспоминает Екатерина Сергеевна Моргунова из поселка Кострово. — Особенно когда наши мужики выпьют, они закрывались и не выходили никуда. Да и в другие дни старались из дома без нужды не показываться. Как с работы придут, в столовую сходят и домой. И не выходят. Боялись. Наши-то как их увидят, кричат: «Камрад! Камрад!» А потом как загнут матом и смеются.
«Приведите примеры гуманизма советских людей к оставшемуся немецкому населению», - так весьма категорично сформулировал свой вопрос к Юрию Николаевичу Трегубу один наш интервьюер.
— Насчет гуманизма я затрудняюсь, - ответил Юрий Николаевич, - а вот насчет злобных выходок есть примеры. Были такие случаи. На остановках трамваев, на базарах отдельные русские ругали немцев, замахивались на них, фашистами обзывали. Были случаи, когда немцев ударяли, били при всех. И никто не вступался за них, и страшно было вступаться, потому что тебе же скажут: «И ты туда же, фашист! И ты их защищаешь!» Вот такое мнение было: немец – фашист, и всё. Любой немец был фашистом: и маленький, и большой. Но это было понятно: в войну немцы уничтожали наших людей, детей. Так что в то время быть немцем означало быть изгоем. Хотя многие русские сочувствовали им и помогали.
«22.7.46 г. в поселке Рутенштайн во 2-м районе гражданин Колядин П.И. и гражданка Ивченко М.В., находясь в нетрезвом виде, с бранью напали на немку Аннер и ее брата Аннер Вили, которому отшибли ногу и раздавили половые органы. Колядин и Ивченко задержаны».
Из сводки происшествий по Калининграду за 1946 год (все фамилии изменены).
ГАКО. Ф. 237. Оп. 1. Д. 2. Л. 3.
Незащищенным положением немецкого населения не брезговали пользоваться нечестные люди. Случалось, немцам недодавали талоны на питание, обсчитывали, задирали. Было и мародерство — вечный спутник всякой войны.
— Специально немцев никто не обижал, — считает Антонина Прокопьевна Отставных, — но иногда отношение к ним со стороны переселенцев было самым бессовестным. К сожалению, бывали случаи мародерства. Мародеры нагло вламывались в немецкие квартиры, забирали кровати и постельные принадлежности. Таких случаев было мало, но они были. На мародеров никто не жаловался. Переселенцы поругают их между собой, и все на этом.
— Наши немцев не убивали, но обижали, — говорит Матрена Федотовна Букреева. — Помню, немка на базаре продавала платье. Русская подошла, примерила, свернула под руку и пошла. Немка за ней: «Фрау, фрау!»
«Кузнецов Павел Александрович, вступив в преступную связь с неустановленным гражданином и со своим братом Кузнецовым Иваном Александровичем, последние начали заниматься грабежом немецкого населения. В апреле месяце 1947 года ими ограблена немка Монке, у которой забрали домашние носильные вещи, при этом грабители были воору-жены гранатой и топором, в июне месяце 1947 года ограблены немки Гланер и Кригер, забрали носильные вещи, при этом был ранен немец Петершум».
Из постановления на арест 5 июля 1947 года прокуратуры г. Озерска (фамилии преступников изменены).
АОР. Ф. 51. Народный суд (необработанные дела).
Большинство переселенцев убеждено, что мародерство не оставалось безнаказанным. Филипп Павлович Столповский из Багратионовска рассказал, что, когда трое русских выгребли у немцев семь мешков картошки — преступники бы-ли арестованы и осуждены.
— Двух солдат нашего батальона, которые, готовясь к мобилизации, грабили немцев по ночам, судил военный трибунал. Их приговорили к лишению свободы. Они дешево отделались: за такие дела можно было получить пулю в лоб, — свидетельствует Николай Васильевич Енин из Калининграда.
Павлу Григорьевичу Белошапскому случалось самому вступаться за немецких жителей, которых пытались ограбить или оскорбить некоторые из переселенцев. «Против таких подлецов нам, бывшим солдатам, приходилось применять физическую силу — пускать в ход кулаки».
«27/XII-46 года в 12 часов на ул. Карла Маркса в доме № 17 обнаружено два трупа. Выездом на место установлено: на втором этаже разбитого здания проживали две немки. Одна немка лежит в постели, убита топором, разбита голова, другая лежит на полу, тоже убита топором. Преступники не установлены, убийство произведено с целью ограбления, трупы направлены в больницу на вскрытие».
Из сводки происшествий по Калининграду за 1946 год.
ГАКО. Ф. 237. Оп. 1. Д. 2. Л. 78.
Работавшему водителем в совхозе № 13 Гурьевского района Ни-колаю Васильевичу Купчину тоже бывало стыдно за некоторых своих соотечественников.
— Немцы, работавшие со мной (они постоянно обслуживали мою машину), жаловались мне на обиды, и мне приходилось несколько раз пресекать мерзкие выходки со стороны отдельных переселенцев, защищать немецких жителей. Вскоре вышел приказ, категорически запрещавший обижать немецкое население (это было в конце сорок седьмого года), и за нарушение этого приказа под суд было отдано не-сколько военнослужащих и переселенцев. Суд был показательный, в одном из помещений в правлении совхоза, на нем присутствовали немцы. Помнится, обвиняемые получили от пяти до десяти лет лишения свободы.
Жертвами насилия становились и немецкие девушки, женщины. Вот одна история, рассказанная жительницей Правдинска Антониной Васильевной Якимовой:
— В нашем доме жила немка на втором этаже. Мы ее не трогали. Я к ней никогда не заходила. Родила она от кого-то из наших ребенка. С ним и поехала в Германию. Я ее накануне отъезда спросила: «Зачем ты на это решилась?» А та мне жестами объясняет, что не по доброй воле, пришел человек с автоматом и пригрозил. Испугалась.
«29 июня сего года Марынин с целью хулиганских побуждений пытался изнасиловать немецкую жительницу Даускат Эльзу, пытался ее повалить на скамейку, а чтобы она не кричала — зажимал ей рот, но свои намерения привести в действие не удалось, т. е. Даускат у него вырвалась».
Из постановления об избрании меры пресечения Озерского нарсуда за 1947 год (фамилия преступника изменена).
АОР. Ф. 51. Народный суд (необработанные дела).
Немецкие женщины старались быть настороже, даже когда опасность оказывалась мнимой, как в рассказе Веры Алексеевны Амитоновой:
— Зимой сорок шестого года заболела мама. Пришла одна женщина — Шарлота. Помыла полы, принесла дров, угля, пробыла у нас целый день и ушла только к вечеру. Она жила в подвалах на улице Офицерской. Мама дала ей крупы. Потом Шарлота приходила еще и еще. Мама однажды говорит: «Шарлота, уже холодно, оставайся у нас». Долго та не соглашалась, но потом осталась. У нее было тревожное выражение лица, почему-то очень боялась остаться. Осталась она ночевать в той самой мансарде, где у нас стояло варенье, хранились продукты. Там было попрохладней. Мама предлагала Шарлоте перейти спать к нам в гостиную, она отказалась. А папа всегда сидит до трех ночи, работает и очень много читает. Обычно пьет чай с вареньем. Варенье кончилось, он пошел за ним на мансарду. Шарлота вскочила: «Найн, найн». Папа спрашивает: «Да что с тобой?» А она закрылась одеялом, сидит на кровати и трясется. На следующий день не осталась ночевать. Но потом пришла и прожила у нас всю зиму.
Еще одно свидетельство, без которого правда о войне была бы неполной. Это свидетельство фронтовика и замечательного человека Александра Игнатьевича Фурманова, после войны продолжившего службу в Кенигсберге:
— Общения военных с немцами не было, а наоборот, у многих оставалась ненависть к ним. Я несколько раз замечал, что ночью в пирамиде для оружия не хватало одного или двух автоматов. А поутру при построении полка нам сообщали, что ночью опять расстреляна немецкая семья или убит немец. Я уверен, что это было мщение за убитых братьев, матерей, за разграбленную нашу землю. Потому как в беседах между собой солдаты признавались, что «за отца-партизана» или «за повешенную мать рассчитался». Но это все хранили в большой солдатской тайне, так как если установят виновника или насильника, то его ждал военный трибунал.
Военнопленные
Помимо мирного немецкого населения, в области находилось большое число военнопленных. По свидетельству наших собеседников, лагеря с пленными солдатами вермахта располагались в Балтийске, Черняховске, Гусеве, Немане, поселке Ясное Славского района, недалеко от Советска и в других местах. Особенно много военнопленных было сосредоточено в Кенигсберге. В Балтийском районе целые участки обносились колючей проволокой — там они жили и работали. Иногда для их размещения использовали построенные еще немцами концентрационные лагеря, из которых в 1945 году Советская Армия вызволила русских, поляков, французов...
8fac3a076d2e24c25c76441bbd4abe94.jpg
Советские генералы на фоне памятника Бисмарка. 1945 год.

— А сколько здесь было лагерей! — вспоминает Александр Сергеевич Штучный, приехавший в Калининград в 1947 году. — В поселке Комсомольском был такой лагерь, где во время войны наши люди работали в тяжелых условиях, умирали — немцы ведь это видели! Моя сводная сестра была освобождена из лагеря, который находился на Куршской косе. Много русских людей работали батраками в частных домах, испытывали страх и унижения.
Нина Моисеевна Вавилова обошла, наверное, все кенигсбергские кладбища, надеясь найти могилы своих родных, угнанных фашистами с территории оккупированной Белоруссии на чужбину. Вот ее рассказ об одном из эпизодов этих скорбных поисков:
— В Кенигсберге военнопленные наши были и просто на работу сюда угнанные. Есть мост около вагонзавода. Вот мы под этим мостом надписи видели — много всяких. Помню уж мало. Ну, такое вот: «Когда-нибудь вы придете и прочитаете про нашу муку, нашу каторгу». Наши военнопленные там, под мостом и работали, и жили. Сетками их огородили, как зверей. Есть давали сырую свеклу, брюкву, турнепс. Кидали, как скоту. За одну ночь умирали по пятнадцать человек (это мы там же, под мостом, прочитали).
Что же касается условий жизни немецких военнопленных, то они, по воспоминаниям очевидцев, были довольно сносными. Антонина Прокопьевна Отставных в 1947 году работала диспетчером на железнодорожном участке завода «Шихау» и бывала в лагере для военнопленных.
— Территория лагеря была ухожена. Чисто, много цветов и кустарников — там сейчас деревья выросли. В помещениях тоже было чисто, отопление — центральное.
Владимир Тимофеевич Макеенко из поселка Междуречье Гвардейского района в то время возил пленных на работы и нередко бывал в местном лагере, у него осталось такое же впечатление:
— В лагере у них была поразительная чистота. Порядок в общежитии прямо как в госпитале. Конечно, бараки, охрана и все такое прочее имелось. Но внутри очень хорошо. Белые простыни. Кормили прямо по немецкому распорядку. Мы забывали поесть, так, иногда что-нибудь перехватим, а им строго в одно и то же время привозили обед.
Не удивительно поэтому, что среди переселенцев было распространено убеждение, что пайки у пленных больше, чем у них самих. Труд германских солдат использовался главным образом на тяжелых физических работах: они рас-ищали завалы, ремонтировали дома и дороги, в Славском районе укрепляли бетонными плитами дамбы в затопрайоне. Антонина Прокопьевна Отставных нередко наблюдала, как по железной дороге вагоны с углем к ТЭЦ немцы тащили вручную, если вы-ходил из строя мотовоз или паровоз. Специалисты чинили машины, сельхозтехнику, работали у станков. Таких было много на 820-м заводе. Об этом вспоминает Михаил Иванович Иванов:
— На нашем заводе военнопленные работали честно. Когда выполняли норму, их кормили хорошо. В немецких бригадах назначались старшие, получавшие у русских мастеров задания и отвечавшие за их выполнение. Задания выполняли в срок. А еще немцы делали красивые бляхи на брючные ремни и портсигары, чтобы угодить русским. Они никогда не пререкались и не отказывались от работы. Чьи попало распоряжения не выполняли, если наш рабочий требовал от пленного сделать что-то, то тот отсылал его к мастеру за разрешением.
Военнопленные работали на вагонзаводе, на других восстанавливающихся предприятиях, в специально организованных мастерских, например, в одноэтажном кирпичном здании на месте нынешнего магазина «Океан». Использовался труд военнопленных на строительстве. По словам Якова Лукича Пичкуренко, они строили памятник 1200 гвардейцам, павшим при штурме Кенигсберга.
Помимо специально охраняемых объектов пленных ежедневно распределяли по нарядам в различные организации и учреждения, и даже направляли на сельхозработы. Постепенно к ним привыкли, и жесткий поначалу режим охраны стал ослабевать. Как это выглядело в Черняховске, рассказывает полковник в отставке Иван Сергеевич Бурденко:
— Лагерь был обнесен колючей проволокой, но охрана была слабой. Военнопленные ходили по городу достаточно свободно. Один немец у нас пилил дровишки. Они выполняли работы по нарядам в разных организациях, могли отрабатывать и у частных лиц.
Крупный лагерь находился в поселке Маёвка Черняховского района. Сюда волею случая летом 1947 года попал в качестве вольнонаемного Михаил Николаевич Чуркин.
— Я работал в мужском (а был здесь и женский) лагере, который располагался в центре поселка. На его территории находился штаб, госпиталь, где работали немецкие и русские врачи, был клуб, бараки. В лагере содержались примерно шестнадцать тысяч человек, в основном — немцы, но были и французы, австрийцы, румыны, чехи, венгры. В числе пленных было и четыре генерала. Отличить солдата от офицера было достаточно просто, так как солдаты были наголо подстрижены, а офицеры носили короткую стрижку. Лагерь охранялся нашими солдатами, которые получали тот же паек, что и пленные. Но немецким офицерам выдавали больше сахара и папиросы, а не махорку. Все пленные выглядели хорошо по тем временам, то есть сыто. На территории лагеря были различные мастерские, в которых они работали. Знаю, что генералы изготовляли деревянные гвозди для сапожной мастерской. Были и расконвоированные немцы, которые работали в подсобном хозяйстве, но жили в зоне лагеря. Среди пленных велась активная пропаганда как нашими политработниками, так и с помощью немецких антифашистов, для чего в лагере нередко устраивались тысячные собрания. Был здесь и очень хороший оркестр из числа пленных. Иногда их выводили в город, где в доме культуры железнодорожников устраивались встречи с местным населением. Играл оркестр, многие танцевали. Где-то осенью-зимой сорок седьмого года после ряда союзнических договоров военнопленных начали отправлять в Германию. При определении очередности руководствовались степенью вины, принадлежностью к тому или иному роду войск.
В своем рассказе Михаил Николаевич упомянул межсоюзнические соглашения. Именно благодаря им военнопленные, в отличие от мирного населения, имели определенный статус и попадали под действие международных конвенций. Похоже, жилось им легче. И уже не выглядит удивительной картина их отъезда с завода «Шихау», о которой рассказал Павел Федорович Мартынов:
— Перед отъездим пленных снабдили новеньким немецким обмундированием с немецких складов, выдали заработанные ими деньги, правда, предупредили, чтоб ни одного рубля в Германию не увозили. Они закупили продуктов, водки, коньяка и устроили банкет, на который пригласили руководство лагеря. Прошло еще немного времени, однажды военнопленных построили в длинную колонну по четыре или шесть человек в ряд, и они отправились на вокзал.
Может, это были те самые пленные, которых запомнила шестилетняя девочка Раиса Сергеевна Гаргун: «Тогда мы уже в Гвардейске жили. Составы с немцами ставили на запасные пути. А мы, дети переселенцев, ходили туда просить хлеб. Они бросали и смеялись. А рожи у них были красивые, откормленные...»
Ирина Васильевна Поборцева:
— Город сильно разрушен был. Развалки страшные были. Но что меня поражало, да и не только меня, а всех — это обилие зелени, цветов. Ну, море, море зелени. И знаете, эта зелень как бы сглаживала те развалины. Ведь как у немцев было: обычно особняк, а вокруг сад был. Какие чудные чугунные заборы-то были, ну, прямо воздушные, кружевные. Различные листочки, цветы переплетались. Как все красиво было! А какие развалины красивые были, памятники. Ведь все-таки очень многое осталось. Сколько много особняков цело было. Ведь все попортили. Ой, как попортили. Никому это не нужно. Муж бывал часто в городе и рассказывал, как издевались над памятниками. Чего только над ними не делали: и штыками кололи, и пинали, и точили, пилили. Варварское отношение было. Когда был объявлен сбор утильсырья, все бросились соби-рать все, что еще можно было собрать. Оградки распиливались и растаскивались. Муж рассказывал, как из университета тащили статуи известных людей, и представляете, среди них были статуи русских! Все рушили, ломали. Ох, как больно-то было смотреть на это.

Екатерина Петровна Кожевникова:
— Зла на немцев не было. Какая-то щемящая боль была за этот народ. Вот, потерпели мы, конечно, больше всех в мире потерпели. Но чтобы вспомнить когда-то, что над нами издевались и расстреливали, сколько крови пролили — не было этого. Не было ненависти к ним. Просто чувство сожаления, что им тоже нелегко было покидать то, что было нажито, землю, где они жили. Конечно, культура их вызывает восхищение. Если даже буду сравнивать со своим Курском — никакого сравнения. Даже сейчас, даже в наше время. Русские строят топорно, по-собакевически, то есть огромно так, много территории. Здесь все сжато, культурно. И притом, здесь каждых участок земли использовался с делом. Надо не уничтожать, а поддерживать эту культуру и воспитывать на ней молодежь. Я считаю немцам надо приезжать сюда, нам — ездить туда, и нашим детям и внукам. Они трудолюбивые, чистоплотные, прекрасный народ, ничего не скажешь. То, что бесноватые фюреры рождаются — они в любом народе могут родиться, не только у немцев. Я не хочу перечеркивать все, как перечеркивают многие люди сейчас. У нас было много темных пятен в истории, но было и хорошее. Пусть мы жили небогато, но мы считали, что мы жили хорошо, мы жили не напрасно. Умели веселиться, умели и работать, причем работать с полной выкладкой.
Анна Алексеевна Бойко:
— Первое время отношение к этой новой территории было как к чужой земле. Но человек ко всему привыкает. Мы построили здесь одинаковые дома в отличие от непохожих друг на друга немецких зданий. Принесли сюда свою культуру, полностью уничтожив культуру истинных хозяев. И зажили своей советской жизнью. Трудно сейчас говорить о допущенных ошибках. Время было иное, отношение ко всему совершенно иное. Конечно, очень жаль Королевский замок, все то, что мы необдуманно разрушали. Но в то время нам казалось, что мы делаем все правильно. Но в любом случае, что толку говорить сейчас о допущенных ошибках? Надо постараться спасти сейчас то, что еще в наших силах. Тем более, что прожив в Калининградской области всю жизнь, я не могу иначе относиться к ней, как к своей родине. Эта земля вправе обижаться на нас, но мне кажется, что мы стали ей, несмотря ни на что, дороги. Так что для многих из нас Калининград стал своеобразным магнитом. Имя которому – родная земля.

Королевский Замок до войны
[источник]http://rugrad.eu/communication/blogs/Konigsberg_archive/8092/




Tags: Прибалтика, история
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments