kim373 (kim373) wrote,
kim373
kim373

НЕЗЛИМ ТИХИМ СЛОВОМ. Ч.1



С Украины привезли книжку, называется «Кобзар». Для учеников (учинiв) среднего и старшего школьного возраста. Автор — Т.Шевченко, он же сам «кобзар».

Если книжку пролистать, слово «москаль» попадается постоянно.

Если вчитаться с того места, где эти самые москали упоминаются, начинают шевелиться остатки волос. Самой настоящей, самой искренней русофобией испещрены страницы «Кобзара».

Вот те на!

В природную русофобию Тараса даже верится с трудом. Был же сталинский черно-белый фильм, где Шевченко просто белый и очень пушистый. Был же школьный учебник, где он представлен национальным гением Украины, страдальцем, демократом.

Опять листаю книжку «Кобзар»… Культурный шок. Вирши Тараса Григорьевича (але Григоровича) Шевченко на сегодняшней недружественной Украине остро-актуальны. Просто «бей москалей, спасай Украину».

Кобзарь, кстати, — игрок на кобзе. А кобза, если верить словарям, — старинный украинский музыкальный инструмент навроде гитары. Слово происходит от турецкого копуза – тоже тип лютни или гитары.

Чего ж насочинял этот турецкий гитарист?

Рождение национального гения

СССР был очень добрым. Он считал, что у каждого народа должен быть свой Пушкин. Чтобы никто не чувствовал себя неполноценным. Но Пушкиных на всех не хватало. Во многих случаях их просто неоткуда было взять. Собственно, почти во всех случаях. И тогда Пушкиных приходилось изобретать и назначать.

В Средней Азии можно было приписать какой-нибудь национальной литературе какого-нибудь высокообразованного иранца, носителя древней культурной традиции персов. Хорошо ложилось на менталитет обитателей восточных тираний и рукоположение в национальные гении кого-нибудь из действующих среднеазиацких партбоссов. «Книшки», понятно, было кому им написать.

В Прибалтике, где культурный пласт вообще нулевой, тоже приходилось назначать современных писателей. Страшно везло, дурашкам.

И на Кавказе можно было утвердить классиком современника. Дать ему толкового переводчика и тиражировать на русском. О чем писал классик-шмасик на своем никому не ведомом языке? Какая разница! Талантливый поэт-переводчик, пожертвовав своей собственной лирой на общее дело дружбы народов (что, впрочем, оплачивалось), превращал выходца из овечьих пастухов во всесоюзную звезду.

С Украиной было сложнее. tarasgriv

Это великий русский художник Исаак Левитан мог родиться в бедной еврейской семье, а великий русский писатель Николай Гоголь, хоть и родился на Украине, классиком украинской литературы становиться ну никак не желал. Во-первых, много чести этой самой литературе. А во-вторых, писал-то он по-русски. С большим количеством непонятных слов, но по-русски.

И вот тут самая суть. Почитайте дореволюционное издание «Вечеров на хуторе близ Диканьки» со всеми «i» и прочими старыми буквами. Возьмите потом современное издание Шевченко, того же «Кобзара». Разница будет не очень заметной. Герои Гоголя говорят примерно на том же языке, на котором написаны Тарасовы вирши. Да просто на том же!

Одна страна. Один народ. Один язык.

Переводить Григоровича на русский – такой же маразм, как переводить Гоголя на украинский, такое же издевательство. Один язык.

Что-то непонятно? А вы послушайте, как сегодня говорят где-нибудь в исконно-посконной деревне Вологодской губернии. Не факт что с первого раза уловите, о чем вообще речь. Чего-то такое окает, якает, шепелявит. А ведь — один народ.

В общем, в национальные гении УССР — Украинской Советской Социалистической Республики — был назначен Шевченко. Ну, подвинулся немного кобзарь на национальном вопросе — не беда.

Во-первых, произошло это от жестокостей царского режима. Не один революционный демократ тогда сошел с ума. В казематах.

Во-вторых, у нас есть товарищ Сталин — большой специалист по этому самому вопросу, разрубит все узлы, сплетет новые, и будет «непорушна сталiнська дружба народiв».

В-третьих, у Шевченко всего много — скажем, то он верит в Бога, то не верит, — и можно выделить правильные стихи, а неправильные поподзабыть. Или поподправить: «москаль» в XIX веке народном языке малороссов означало, в частности, солдат. Так и будем объяснять, так и будем понимать.

Да вон и у самого Пушкина отнюдь не все идеально… Поподзабыли-поподправили – все стало чики-пуки.

Так и появился украинский Пушкин.

Одна страна.

Политкорректный Тарас

У каждого времени — своя политкорректность. В период наивысшего всесоюзного возвышения Тараса Шевченко политкорректность выражалась фразой «Требуем расстрела для врагов народа!» на транспаранте искренне желающих немедленной смерти своим недавним начальникам демонстрантов. Вот на это-то прекрасное в своем бесчеловечном остервенении времечко массовых расстрельных демонстраций и парадов по-эсэсовски подтянутых физкультурников и пришлась великая слава Тараса.

СССР был очень добрым, но идеология в нем была совершенно людоедская.

И вот, наверное, самые известные стихи кобзара:

И когда с полей Украйны
Кровь врагов постылых
Понесет он… вот тогда я
Встану из могилы.

Схороните и вставайте,
Цепи разорвите,
Злою вражескою кровью
Волю окропите.

Правильная эстетика, крови много.

«Море крови» — так называлась классическая опера в КНДР про национально-освободительную борьбу корейцев с японцами. Такая местная суперклассика. Корейское «Море крови» — наше «Лебединое озеро».

Много крови — естественный фон для озверевшего режима. У Тараса, по всему его странному творчеству, крови разлито по тазикам и лужам, наверное, тоже море. Ну, минимум, Киевское водохранилище.

Кстати, я буду цитировать кобзара довольно много, а по-русски делаю это в первый и последний раз. Просто потому что любопытно. Вот оригинал:

Поховайте та вставайте,
Кайдани порвіте
І вражою злою кров'ю
Волю окропіте.

Як понесе з України
У синєє море
Кров ворожу... отоді я
І лани і гори…

Ну и так далее.

Кайдани – это местное название кандалов. Остальное понятно. А как же еще? Один народ, один язык.

tarasПеревод же я дал, потому что никакой могилы в этом четверостишии у Тараса нет, а тут появляется «Встану из могилы». Что за существа встают у нас из могил, известно. Нехорошие существа, вурдалаки. Переводчик выявил вурдалачью природу назначенного в национальные гении Украины Тараса невольно? Может, и вольно: работы у него было не много — «І вражою злою кров'ю / Волю окропіте. — Злою вражескою кровью / Волю окропите». А сделать хотелось на совесть. Твардовский переводил — не жук собачий.

Ну и вторая любопытность. «Как умру, похороните / На Украйне милой», — начинает свой перевод «Завещания/Заповiта» Александр Трифонович. Имперское сознание! «На Украине» вместо того, чтобы правильно, по-украински «в Украине». А у Тарас Григоровича как? Не поверите: «Як умру, то поховайте… На Вкраїні милій». Тоже «на»!

«На Украине» — так писал основатель украинского литературного языка. Такова украинская норма.

Оранжевый камрад! Если ты настоящий украинский националист и москалей ненавидишь (- Штирлиц, вы нацист, вы ненавидите евреев? — Нет, Мюллер, я интернационалист. Я ненавижу всех.), то должен говорить, как заповедал тебе твой пророк Тарас — «на»!

Как, говорят, выразился Черномырдин в ответ украинскому политику, который на его прощальном банкете сожалел, что не научили, мол, мы правильно Виктора Степановича выражаться «в Украине»:

— А вы, молодой человек, идите в х…

В общем, оранжевый камрад, «на» и только «на». Да еще и «Вкраїні»… Правда, тогда древние укры, некогда давшие название этой гордой земле, окажутся совсем уж нелепыми вкрами.

Ну, да и черт с ними.

У нас вещи поважнее. Днепр, по мечтанию поэта, окрасился кровью! Чьей?

Русской.

Странно, что это никому не приходило в голову. Не приходится сомневаться, что Тарас не имеет в виду какого-то героя из прошлого, которому он мог бы приписать эти кровавые планы. Это он про себя. Смотрю на дату создания «Заповiта» — 25 грудня 1845. Что такое «грудень», я не знаю, май, наверное, или июнь, а вот в 1845 году на Днепре не было ни ляхов, ни турок.

Поляки продолжали зализывать раны после своего восстания — частично в Сибири.

Турки-татары-тюрки давно уж на Украину не совались — как русские солдатики их многократно побили, так сидели они тихо. В Крыму замирились, из Малой Азии не лезли.

Понятно, не было на Украине ни французов, ни немцев, ни американцев (последние вообще проявили интерес к этому куску русской территории только в конце XX века, когда поняли, что могут отхватить его по горбачевской глупости забесплатно. Почти за бесплатно). Кстати, Соединенные Штаты Шевченко любил, ожидая оттуда нового «Вашингтона з новим i праведним законом».

Но вот русские — что великороссы-москали, что собственно малороссы — и составляли все население. Тарасушка, многократно изливавшийся в исключительной любви к малороссам, хотел, чтоб Днепр окрасился кровью в результате банального геноцида.

Мечте Тараса предстояло сбыться — отчасти — в Гражданскую. Плыли по Днепру трупы. Окроплялась воля кровью. Правда, намеченной им резни по национальному признаку не получилось. Махновцев рубили и вешали так же лихо, как они пускали в расход добровольцев и буденовцев. На любой из сторон в братоубийственной бойне было полно тех, кто считал себя украинцем.

А концовка стихотворения (название «Завещание» ему присвоили публикаторы) оказалась пророческой:

І мене в сім'ї великій,
В сім'ї вольній, новій
Не забудьте пом'янути
Незлим тихим словом.

Между прочим, памятник «великому деятелю социализма» Тарасу Шевченко, был воздвигнут в Москве по распоряжению Ленина еще в 1918 году! «І вражою злою кров'ю волю окропiте» — Ильичу нравилось.




Благодарная Москва турецкому гитаристу



Не писать було б поганих вiршiв (три цитаты)

В 1939 году широко, всесоюзно, праздновалось 125-летиие Т.Г.Шевченко. Что за странный такой некруглый юбилей? Дело в 1939 годе – Западная Украина возвращалась, маленький украинский Пушкин должен был отслужить свою свалившуюся с неба славу. Прямо с Шевченковского пленума Союза советских писателей полетела в Кремль приветственная телеграмма:

«Bci народи нашоi Вiтчизни вiдзначали ювiлей Шевченка як велике свято соцiалiстичної культури, як свою рiдну кровну справу. З величезною радiстю говоримо ми про це вам, дорогий Иосиф Вiссарiонович, ми знаемо, з якою увагою i пiклуванням поставились Ви до справи пiдготовки i органiзацiї цього культурного свята народiв СРСР, — свята, в якому так яскраво втiлилась непорушна сталiнська дружба народiв».



Грешно смеяться над больными людьми

«Раз, знаете, летом выхожу я часа в три ночи вдохнуть свежего воздуха. Только вдруг слышу пение. — Надел я шашку, взял с собой дежурного, да и пошел по направлению к офицерскому флигелю, откуда неслись голоса. — И что же, вы думаете, вижу? Четверо несут на плечах дверь, снятую с петлей, на которой лежат два человека, покрытые шинелью, а остальные идут по сторонам и поют: «Святый Боже, Святый крепкий!» — точно хоронят кого. — Что это вы, господа, делаете? — спрашиваю их. — Да, вот, говорят, гулянка у нас была, на которой двое наших, Тарас да поручик Б., легли костьми, — ну, вот, мы их и разносим по домам»… (Из воспоминаний капитана Косарева, ротного командира отданного в солдаты Шевченко).

В этом малозначительном эпизоде, как в хрустальной рюмочке отразилась судьба Тараса Шевченко – человека-украинца и поэта-диссидента. Любимчик столичных и региональных элит. Предатель, несший заслуженную кару, из Академии художеств угодив в солдаты. Алкоголик, конечно.

Тут было б соблазнительно алкоголизмом все и объяснить. И ведь объясняли, как вы помните. «Стихи свои Шевченко писал в состоянии опьянения, не имея никаких дерзких замыслов…» — это его оправдывал камрад по Кирилло-Мефодиевскому обществу укронаци. «Не писать було б поганих вiршiв та не впиваться почасту горiлочкою», — это он сам, то ли каясь, то ли ерничая.

У алкоголика своя реальность. Сугубо параллельная, со смещенными ценностными ориентирами. Все в ней подвижно, и раскаяние с пьяными слезами тут же сменяется самолюбованием. «Вставши, витягав з колодізя відро свіжої води, вмивався нею, молився Богу, випивав до чаю чарку горілки і заїдав її пшоном», — так любовно он описывает страницы своей тяжелой жизни. Чарка по-нашему — сто грамм. Точнее, 123 грамма. Утром выпил ссыльный — весь день свободен.

А к вечеру вот уже что… «Зарившись по саму шию в пісок, не хотів звідтіль вилазити, благаючи, щоб його не займали і лишили ночувати на лугу, бо там йому так гарно». (Из воспоминаний современника о знаменитом земляке и его знаменитом пьянстве).

При росте в 164 сантиметра много ли ему было надо? Да и помер Тарас раньше срока не от бесчеловечности царского режима, а от водки.

Но кто не грешен – пусть кинет в пьяненького национального гения Украины камень. У нас тут не лечебно-трудовой профилакторий, чтобы объяснять все расстройством психики на почве алкоголизма. Я не буду ничего объяснять, просто расскажу, как было.

Засушенный опенок его судьбы

В Малороссии родилась
И воспитана была.
Отца-матери лишилась,
Сиротою век жила.
И в бардели очутилась,
На смитныку умерла.

Эта народная песня собственноручно была записана Шевченко и найдена в его бумагах. Так как язык здесь откровенно великорусский, песенка не попала в «Кобзарь».

С произведениями украинского народного творчества он поступал более вольно. Исследователи обнаруживают в его творениях народные песни — иногда целиком, иногда в сокращенном или переделанном виде. В «Гайдамаках» и в «Невольнике» есть украинская народная дума о буре на Черном море. Свадебные песни — в «Гайдамаках».

Мещанский жестокий романс вставлять он к себе не собирался, однако что-то родственное почуял Тарас в украинке из «бардели», записал… Живи он сейчас – нашел бы «родственниц» и на Ленинградке, и на Ярославке.

Впрочем, это лирическое отступление. Обещаны же были факты. Но зачем трудиться что-то компоновать-излагать — да еще с опасностью быть обвиненным в предвзятости? Ведь есть достаточно известные сегодня воспоминания старинного знакомого Шевченко — Петра Мартоса.

«В конце 1837-го, или в начале 1838-го года, какой-то генерал заказал Шевченко свой портрет масляными красками. — Портрет вышел очень хорош и, главное, чрезвычайно похож. Его превосходительство был очень некрасив; художник, в изображении, нисколько не польстил. — Это ли, или генералу не хотелось дорого, как ему казалось (хотя он был очень богат), платить за такую отвратительную физиономию, но он отказался взять портрет — Шевченко, закрасивши генеральские атрибуты и украшения, вместо которых навесил на шею полотенце и добавив к этому бритвенные принадлежности, отдал портрет в цирюльню для вывески. Его превосходительство узнал себя — и вот возгорелся генеральский гнев, который надобно было утолить, во что бы ни стало… Узнавши, кто был Шевченко, генерал приступил к Энгельгардту, бывшему тогда в Петербурге, с предложением — купить у него крестьянина. Пока они торговались. Шевченко узнал об этом и, воображая, что может ожидать его, бросился к Брюллову, умоляя — спасти его. Брюллов сообщил об этом В. А. Жуковскому, а тот Императрице Александре Федоровне. — Энгельгардту дано было знать, чтоб он приостановился с продажею Шевченко.

В непременное условие исполнения ходатайства за Шевченко Императрица требовала от Брюллова окончания портрета Жуковского, давно уже Брюлловым обещанного и даже начатого, но заброшенного, как это очень часто бывало с Брюлловым. Портрет вскоре был окончен и разыгран в лотерее между высокими лицами Императорской фамилии. — Энгельгардту внесены были деньги за Шевченко». («Вестник Юго-Западной и Западной России», Киев, 1863).

Благодаря заступничеству питерской интеллигенции был спасен талантливый крепостной художник – эту версию излагал советский школьный учебник. Начитанные люди, знавшие шевченковские тексты пошире школьной программы, еще тогда недоумевали – за что ж он так не любит москалей (они же – питерцы), если тогда они его взяли – и спасли?

Но, оказывается, сюжет еще круче. Участие в его судьбе приняла, прежде всего, Александра Федоровна, которой он вскоре отплатил по полной.

Талантливый киевский писатель Олесь Бузина (не называю его украинским, потому что он считает себя одновременно и русским… И одинаково увлекательно пишет на двух языках, справедливо полагая, что язык это один – как и народ)… Так вот Бузина излагает обстоятельства освобождения Тараса следующим образом: «Богу было угодно выкупить шустрого мальчонку из крепостного состояния. Причем, частично за деньги царской фамилии, о чем почему-то забывают. Между тем, 14 апреля 1839 года в Царском селе (том самом, где и пушкинский Лицей!) произошло это замечательное событие. Имеется и соответствующее свидетельство в камер-фурьерском журнале — дневнике, описывающем каждый день императорской семьи. Императрица потратила на лотерею четыреста рублей, наследник престола Александр Николаевич (тот самый, который, став царем, потом освободит и всех мужиков в империи) и великая княгиня Елена Павловна — по триста. Остальные тысячу четыреста доплатили гости. И уже через восемь дней полковник в отставке Павел Энгельгардт документально засвидетельствовал, что дает свободу своему крепостному».

А дальше был «Сон».

Когда царская охранка разгромила просветительское Кирилло-Мефодиевское общество – читай: силы правопорядка нанесли решительный удар по поднимающим голову укронаци XIX века – будущему замечательному русскому историку Н.И. Костомарову пришлось отвечать на неудобные вопросы.

«Для чего вы хранили у себя написанные на нескольких листочках стихотворения возмутительного содержания, даже «Сон», сочинение Шевченки, исполненное самых наглых и дерзких описаний высочайшего дома, равно две книги, печатную и рукописную, сочинений того же Шевченки, исполненные подобных мыслей?

Кто переписывал и иллюстрировал означенную рукописную книгу?»

Сохранился протокол.

Это потом Костомаров перевоспитался в саратовской ссылке и стал профессором истории Петербургского университета. Но профессор – другая песня, пришелся он к слову просто, чтобы показать, что и у Шевченко сохранялись все шансы приносить своей стране, Российской Империи, пользу – когда-нибудь в будущем.

Пока же была поэма «Сон» и попытка как-то нагадить императорской фамилии и лично собственной спасительнице Александре Федоровне.

Цариця-небога,
Мов опеньок засушений,
Тонка, довгонога,
Та ще, на лихо, сердешне
Хита головою.
Так оце-то та богиня!
Лишенько з тобою.
А я, дурний, не бачивши
Тебе, цяце, й разу,
Та й повірив тупорилим
Твоїм віршемазам.
Ото дурний! а ще й битий,
На квиток повірив
Москалеві; от і читай,
І йми ти їм віри!

...

А диво-цариця,
Мов та чапля меж птахами,
Скаче, бадьориться.

Может, вы с непривычки чего-то (или ничего) не разобрали, а вот Николаю I каждое слово тут было ясно. Он быстро и с явным удовольствием пробегал глазами эту поэму Шевченко, доставленную Третьим отделением. По свидетельству Белинского, «читая пасквиль на себя, государь хохотал». Но Николай Павлович буквально рассвирепел, дойдя до приведенного выше описания своей супруги. «Допустим, он имел причины быть недовольным мною, но ее же за что?» — сказал государь.

Царь разбирал рукописный украинский текст как русский или французский печатный. Что-то не думаю, что он догадывался о существовании какого-то особого украинского языка…

А вам разобрать глумливое описание поможет комментарий (для того он и дается!) в современной украинской книге творений Тараса Шевченко:

«Цариця-небога, Мов опеньок засушений... Хита головою. — Шаржований і водночас безжалісно точний портрет дружини Миколи I імператриці Олександри Федорівни (1798 — 1860), яку Шевченкові, можливо, доводилося бачити в Петербурзі та чути про неї розповіді К.П. Брюллова. Не виключено, що на цих рядках позначився опис імператриці в книжці де Кюстіна: «Нервные конвульсии безобразили черты ее лица, заставляя иногда трясти головой» (Де Кюстин. Николаевская Россия. — М., 1930. — С. 83), що, на думку автора, було наслідком переляку, викликаного повстанням 14 грудня 1825 р. У 1860 р. Шевченко відгукнувся на її смерть віршами «Хоча лежачого й не б’ють...» та «О люди! люди небораки!..».

То есть и на закате жизни нацгений бил лежачего-лежачую. В точном соответствии с подлым каноном «библии» всех русофобов – кустиновской «Россией в 1839 году». А тогда по велению «Миколи I» ему побрили лоб и отправили в солдаты.

Продолжение - Ч.2

Tags: Шевченко
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments